А раз так, то и искусство тоже должно искать себя в этом фокусе, исследуя не только самые простые формы его проявления (будь то бесконечная смена эпох, смена политического строя или всплеск откровенной лести собственной персоной), но и уровень эпистемологической детерминации, из которой и проистекает доступность и доступность для оценивающего взгляда. Отсюда и вполне приземленные подтексты вроде признания риска в таком безумном и малопонятном увлечении.

Гераклит и его современники видят в искусстве (в том числе и в изобразительном) своего рода инструмент постижения бытия, предлагая свое видение через призму этой тайны. Так, Фалес Милетский, а вслед за ним и другие философы-неоплатоники, рассматривают искусство как непосредственный опыт постижения сущности бытия, в котором проявляется абсолютная гармония. Платон говорит о культуре как об источнике благости, всеобщего счастья и гармонии. Также посредством художественного произведения просвечивает внутренний мир человека, вскрывается его сущность, которая и есть истинная сущность.

В современной культуре искусство понимается уже совсем не как язык символов и метафор, а как способ познания сущности и структуры собственного бессознательного. Даже термин глубинный нарратив получил распространение только в семидесятые годы прошлого столетия. А сама структура фрейдовского психоанализа стала восприниматься не как попытка ученого описать глубинные состояния психики человека, а скорее как попытка анализа бессознательного, предназначенного для осмысления значения бессознательного, используя фрейдовские языки.

В таком ключе оказываются понятны эксперименты Аушры Аугустинавичюте с теорией трансперсональной психологии. Ведь трансперсональная психология рассматривает человека и его жизнь как одновременно находящийся за пределами своего биологического вида, отдельного человека и за его пределами, как микрокосмос, как высшее существо. В таком случае, любое свое психическое состояние, будь то радость или грусть, тревога или спокойствие, любой свой поступок можно интерпретировать не только как выражение своих личных, индивидуальных особенностей, но и как выражение сути некоего сверхсущества.

При этом трансперсональный опыт оказывается настолько глубоким и необычным, что может служить основанием для формирования многих философских и религиозных течений. Изучая трансперсональный опыт, можно открыть для себя не только уникальные стороны человеческой души, но и открыть глубинные аспекты своего мироощущения, познать и осознать сакральную природу человеческой психики, которая, в свою очередь, также может стать предметом изучения для будущих исследователей.

Как видим, за каждым культурным феноменом есть вполне конкретная историческая основа, которая способна проявиться и через столетия, и через тысячелетия.

В прошлом веке к изучению феномена искусства для искусства привлек внимание Станислав Гроф. Ученый попытался показать, что искусство как таковой является глубочайшим инструментом познания, способным вобрать в себя огромный объем информации и стать своего рода катализатором и инструментом познания человечества в целом. Его разработки как нельзя лучше иллюстрируют существующую в настоящее время картину мира.

Вот, например, известный пример одной из концепций Станислава Грофа, которую он назвал триптаминовой системой. Этот триптаминовый уровень проявляется в чувстве перспективы и ассоциативном восприятии. В принципе, ничего необычного здесь нет, поскольку под художественным впечатлением можно легко воспринимать окружающую действительность. Однако, имея дело с литературными произведениями, такими как поэма Пушкина Евгений Онегин, то перед нами предстает совершенно иная картина, прямо противоположная классической. Эта эпоха романтизма, представляющая собой период расцвета русской литературы, характеризуется глубоким погружением в произведение и его интерпретацию. Действие происходит как бы в ином измерении. Это погружение не ограничивается конкретными героями и ситуациями, но пронизывает всю русскую литературу в целом. Романтизм насквозь пропитан чувством таинственной связи между автором и его создателем.

Таким образом, восприятие мира в данном случае, даже если мы рассматриваем только узкий участок произведения, обязательно становится глобальным и всеохватывающим. Практически любой литературный или драматургический сюжет пронизан чувством сопричастности к тайнам бытия, его эволюцией и развитием. Чувство сопричастности и единения с автором произведения, его постоянным творческим поиском – фундаментальная основа художественной интерпретации. В процессе написания данного текста у меня было время неоднократно перечитать фрагменты из пушкинской Евгении